Этих людей называют суровым, жестким и не очень приятным для слуха словом «блокадники». Народ так называет тех, кто пережил фашистскую блокаду Ленинграда времен войны. То, что вынесли эти люди, невозможно понять тем, кто был за пределами Ленинграда с сентября 1941 по январь 1944 года. Но до нас дошли редкие воспоминания очевидцев. Одно из них принадлежит руке замечательного человека Анне Алексеевна Епанчина. Она умерла ровно 30 лет назад, в 1995 году. Но память об этом удивительном представителе старой русской дворянской интеллигенции осталась в сердцах её коллег и учеников, всех тех, кому посчастливилось быть с нею знакомым.



На снимке: Анна Алексеевна Епанчина в зрелые годы

Анна Алексеевна Епанчина прибыла в Муром осенью 1943 года хотя здесь её никто не ждал. Она еще не окрепла даже физически после пережитой блокады и перетрясок эвакуации. Морально вся разбита, физически раздавлена и душевно искалечена, пройдя все муки ада за два минувших года великой Отечественной войны. «Все мое существо действительно воплощало в себе «осколки разбитого вдребезги», - признавалась она в своем дневнике.

Несчастному отпрыску старинного дворянского рода помогли в Муроме устроиться на квартиру, что было уже большим достижением. Ведь город был переполнен беженцами А затем и вовсе «счастье подвалило» выпускнице Петербуржской консерватории, когда знакомые устроили молодую женщину в самое голодное время кухонным работником в офицерскую столовую, которая располагалась на Московской улице. За труды начальство платило крохи, но, «…но можно было есть ту картошку, которые мы, человек 7-8 женщин, чистили для офицерского обеда.

Пользовались мы этим правом широко – попадется какая-нибудь симпатичная картофелина, ну, её и в рот», - писала в своих «Воспоминаниях» Анна Алексеевна Епанчина.

И это было счастье. Ведь в своем новом жилище, которое она снимала, в частном доме по адресу Советская, 35 за место на горбатом давно пережившем свое время диване, расположенном на кухне, и кипяток по вечерам из самовара приходилось платить 50 рублей в месяц. Это были деньги и совсем немалые для 1943-1945 годов.

Приходилось выполнять и трудовую повинность. Несколько раз её с другими сотрудниками военторга, в основном молодыми эвакуированными из других городов и районов страны девушками, отправляли на лесозаготовки в деревню Венец. Работа очень тяжелая, а выполнять её приходилось в зимнее время. Спасибо, что власти выдали матерчатые туфли на деревянной подошве, да хозяйка наделила своим доисторическим салопом. Дело-то происходило в ноябре и декабре. На дворе стояли морозы и шел снег. А в лесу были волки, которых тот же ненавистный голод заставлял подходить совсем близко к людям. Их вой вызывал ужас.

И все же в этот очень непростой период войны в Муроме Анна Алексеевна Епанчина чувствовала себя едва ли не счастливой. Ведь по сравнению с Ленинградской блокадой, где она испытала все несчастья мира по полной программе, это были совсем невеликие трудности.
Войну она встретила вскоре после окончания Ленинградской консерватории в Гатчине, где жила тогда семья Епанчиных. Этот город уже в первые месяцы войны фашисты практически сравняли с землей. Дружная семья Епанчиных с папой и мамой, сестрами уже в июле 1941 года жили в подвале своего дачного дома, надеясь, что скоро артобстрелы и налеты фашисткой авиации прекратятся и немцы будут отброшены от города. Увы! Чуда не произошло. Зато началось решительное наступление немцев. К счастью, за сутки до прихода врага в этот пригород бывшей столицы империи, семье удалось пешком пробираться до Ижоры, а потом на случайном военном грузовике прорваться в Питер.
А через четыре дня относительно спокойной жизни в Ленинграде, началась жуткая девятисотдневная блокада города с налетами самолетов, треском зениток, свистом и уханьем бомб и снарядов. И смерть, смерть, смерть. От осколков снарядов и мин, пуль, голода и холода.

Анна Алексеевна Епанчина с другими ленинградцами рыла окопы за Кировским заводом под свист и рев снарядов. С наступлением холодов, случалось, выбиралась за город, чтобы собрать хоть сколько-нибудь черной и мерзлой капусты из несобранного колхозниками урожая прошлого года. Если везло, то откапывала даже свекольную ботву. Нормы хлеба для ленинградцев срезали с 200 до 125 граммов с сутки. А суп, больше похожий на прозрачную, чуть замутнённую водичку, имел не более 25 граммов веса.

Голод пожирал город

Выдачи продуктов по талонам практически прекратилась. Приходилось есть лишь «дуранду», малопонятную смесь воды, настоянной на жмыхе. Выдача керосина прервалась еще в сентябре 1941 года. Отключили электричество, воду. Замерзла вода.
Анна Алексеевна Епанчина вспоминала: «Начался повальный мор от «ослабления сердечной деятельности». Так писали власти в государственных актах о смерти людей.

Трагедия войны и невыносимо жуткой блокады, напрямую коснулась и семьи А. А. Епанчиной. Первым не выдержал её пожилой папа. Он умер 17 декабря 1941 года от голода. Большой удачей стало то, что Аннушке удалось приобрести гроб. Они одолжили у дворничихи салазки и повезли вместе с сестренкой Варенькой в слезах тело покойного отца через весь город на Охтинское кладбище. За 200 граммов черствого с трудом сэкономленного хлеба договорились, что кладбищенский сторож выкопает могилку.

«…Придя домой…мы закрылись одеялом и долго-долго плакали, зная, что все мы умрем от голода, и что это неизбежно, неминуемо. А у мамы уже были другие глаза…в них было то острое и неподвижное выражение, которое означало близкую смерть. Она умерла через девять дней после папы…». – вспоминала А. А. Епанчина.

В тот день под вечер пришла к ним выразить свое сочувствие старинная подруга Анны Алексеевны Епанчиной – Марианна. Это была совсем еще молодая женщина, которой только что исполнилось 24 года. Через полтора месяца веселой и надежной подруги также не стало. Она умерла. Потом голодная смерть забрала Капитошу, старую нянечку семейства Епанчиных, которая многие годы жила у них в доме на правах члена семьи.



На снимке: Похороны в блокадном Питере

После похорон все в той же могиле и на том же Охтинском кладбище знакомый сторож, когда сестры пытались у печки отогреть онемевшие руки, сказал им:



Он ошибся. Следующей в длинном списке умерших близких родственников в дни блокады 1942 года стала старшая сестрица Анны Алексеевны Епанчиной – Варенька.

Сама Анна слабела и худела на глазах. Она, как и многие другие ленинградцы больше походила на призрак. Не хотелось говорить, двигаться, выходить на улицу за получением крохотного 125-граммового хлебного пайка. Голод пожирал город.

«Тридцатого января 1942 года в магазинах не было так называемого хлеба – неизвестно из чего испечённого, странного вида и цвета, за чем люди стояли длинные очереди. Страшно вспомнить эту ночь с 30 на 31 января – всю ночь я стояла в своем пальто и шубе тети Нины в очереди. А утром меня смяли, уронили, не знаю, как не растоптали насмерть, и хлеба мне не досталось», — вспоминала страшные дни А. А. Епанчина. А на следующую ночь умерла сестрица Варя. Анна хоронила её, завернув в занавеску. У неё не хватило сил даже на то, чтобы обмотать покойницу. Сама везти санки уже не могла, так как последние силы покидали и её. Отдала последние 200 граммов хлеба соседскому мальчику, чтобы довез Вареньку до Пискаревского кладбища.

«По мере приближения к кладбищу все увеличивалось число занесенных снегом холмиков – брошенных трупов. Едва втащили Вареньку в огромный сарай, доверху наполненный трупами… Мы вышли из дома утром, а вернулись вечером…Угол Невского – на снегу лежит женщина, вроде молодая, в зеленом пальто, лежит на спине и стонет. Люди проползают мимо. Может быть у них не было сил поднять её. Не было их и у меня, и я тоже проползла мимо, - пишет в воспоминаниях Анна Алексеевна Епанчина.

В Питере исчезли все до единой кошки и собаки. Их попросту съели. Не стало и столярного клея. Он также пошел в пищу, как и кожаные ремни. Встали заводы. Опустели учреждения. Прекратились занятия в школах и институтах.

Мор был такой, что людей хоронили в общих ямах по несколько тысяч в одной. Масса покойников выбрасывалась прямо на улицы в снег. У людей не хватало сил довезти их на кладбище.



Трупы лежали в разных позах на всем протяжении до дома. Они сидели и лежали на снегу. Молодые и пожилые, женщины и мужчины. И страшно становится от признания автора:


Однажды февральским днем 1942 года Анна Алексеевна Епанчина вышла из дома и, смотря под ноги, помолилась: «Господи, если нам всем суждено умереть от голода, то пошли мне смерть последней, надо ведь всех похоронить, а я пока могу».

Из восьми человек, которые проживали в квартире Епанчиных, умерли семеро. Осталась лишь Анна Алексеевна, которой зимой 1942 года исполнилось лишь 27 лет. Красавица и энергичная молодая женщина с высшим консерваторским образованием из-за голода, холода, безмерных страданий превратились едва ли не в старуху, которая доживала свои последние дни, уже не веря в то, что в этом аду можно выжить.

Она похоронила всех своих близких родственников и друзей. А сама каким-то чудом выжила. Её полуживую вывезли по Ладожскому «озеру жизни» на большую землю. Она очень долго не могла прийти в себя, восстановиться. Но всю жизнь, до самого последнего дня эту удивительную женщину мучили кошмары блокады, где за несколько месяцев она потеряла все и всех, кого любила, кто был ей близок и дорог.

Боль от пережитого оказалась настолько велика, что даже после прорыва блокады и окончания войны А. А. Епанчина не смогла переломить себя и возвратиться на свою родину в Санкт-Петербург, где она родилась, провела детство и не очень счастливую юность, так как её семья оставалась чужеродным, дворянским элементом, оставшемся в стране, победившего пролетариата.



Муромская детская школа искусств № 1 им. А.А. Епанчиной

Второй её родиной она считала Муром, который когда-то приютил беженку и подарил ей много светлых и счастливых дней. И Анна Андреевна Епанчина преданно служила Мурому и его обитателям. Это удивительная женщина прожила долгую жизнь. Она воспитала сотни учеников в музыкальной школе №1, которую она же и создала в 1943 году. Её сын стал одним из ведущих краеведов Мурома.

И не случайно, в знак благодарности и великие заслуги перед Муромом именно её именем названа музыкальная школа №1. Такой чести удостаиваются лишь единицы самых достойных жители города, внесших выдающийся вклад в развитие города. Но это уже другая история, о которой надо непременно рассказать современникам.

Юрий Морозов